Лиза Новикова

Родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ и аспирантуру. Кандидат филологических наук (тема диссертации — «Поэтика русской эпиграммы пушкинской эпохи»). Первая публикация в критике — журнал «Огонек», 1993 год. Печаталась в журналах «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Europe» (Франция) и др. С 2000 года работает литературным обозревателем Издательского Дома «Коммерсантъ». Входила в состав жюри премии «Российский сюжет» — 2002.

Персональная страница Лизы Новиковой в «Журнальном зале»
magazines.russ.ru/authors/n/lnovikova

Персональная страница Лизы Новиковой в «Русском журнале»
www.russ.ru/authors/lisanovikova.html

29.04.2004. Выступала в салоне «На Самотеке» на семейном вечере Новиковых.

О романе Виктора Пелевина «Священная книга чудовищ»

Помнится, некоторое время назад был кинут такой клич — улучшить и украсить образ работников органов внутренних дел в искусстве. Так сказать, поработать над имиджем. Если за это еще дают премии — все лавры должны срочно увенчать писателя Виктора Пелевина за его новый роман «Священная книга оборотня». Формулировка будет такая: «За достоверное и, главное, сочувственное изображение наших доблестных „оборотней в погонах“». Медитирующий затворник, настаивающий на том, что живет «вдали от комплексных идей», на самом деле по-прежнему без устали трудится в своей мастерской так называемой информационной поэтики. Как и раньше, он внимательно вслушивается в шум времени, будь то болтовня из телевизора или высказывания его коллег. Потом и то и другое хорошенько перемешивается (вот, например, образец рекламы по-солженицынски: «Жить не по лжи. LG»).

Вот и еще одно подаренное временем словосочетание он не упустил — и обыграл по полной. Товарищи в погонах в его романе предстают самыми настоящими оборотнями. Так, китель и брюки одного из главных героев, Саши Серого, в нужный момент трансформируются в «пепельно-серую шерсть». Прообраз и вечный ориентир всех оборотней из органов — товарищ Шариков, московский антропософ, ученик Штейнера, друг Волошина и Андрея Белого. В 1920-е годы Шарикова забрали в ЧК, его дальнейшая история была засекречена (соответствующую повесть Михаила Булгакова изъяли). Но никаких кровавых деяний в книге нет. Вместо крови здесь нефть. И Серый, и его верный помощник Михалыч регулярно летают в Сибирь, чтобы повыть там на благо родины — их шаманские обряды помогают обнаружить нефтяные месторождения. Главный оборотень дает зарок, что «не будет превращаться в человека, пока у страны остаются внешние и внутренние враги»: «Стране нужно очищение. Пока всех офшорных котов не отловим, болтать некогда». Так и слышишь тихо играющую мелодию: «Наша служба и опасна, и трудна…»

Впрочем, бойкий аттракцион под названием «СКО» создан не только для людей в погонах. Примерить шкуру оборотня здесь предлагается всем и каждому. Вроде бы писатель придумал нечто совсем непонятное и далекое от нас: главная героиня романа — древняя лиса с древним китайским именем А Хули. Происходит она от «небесного камня», умеет превращаться в девочку-нимфетку и с легкостью путешествовать по временам и странам, по дороге запросто заводя знакомство с Львом Толстым и Жан-Полем Сартром. Единственное, что причиняет лисе моральное неудобство, — это необходимость питаться человеческой сексуальной энергией, поэтому А Хули работает в Москве проституткой. Впрочем, это все частности, главная задача героини — быть alter ego писателя, транслировать его высказывания обо всем на свете, начиная от женщин («мне от людей вообще ничего не нужно, кроме любви и денег») и кончая современной российской элитой («хуй сосаети»). Недаром фирменный трюк лисички — распушение хвоста, с помощью которого она усыпляет граждан. Называется это «гипноудар» — кажется, это также и основной прием писателя Пелевина. Уверена, что найдутся способные поддаться такому гипнозу читатели. Будут, конечно, и те, кто, выражаясь пелевинскими же словами, «соскочит».

Лиса А Хули также должна воплощать заветную идею Сверхчеловека. То есть, извините, Сверхоборотня. Эта идея в современном искусстве уже давно потеряла свою ницшеанскую значительность. Все кругом — от Нео из Матрицы и убивающей Билла Черной Мамбы до «говорящих сердцем» из сорокинского «Льда» — заманивают обывателя радужными картинами всемогущества. Вот и пелевинские герои торжественно преподносят нам драгоценный секрет. Стать лучше могут не только оборотни, но и «бесхвостые обезьяны»: «Ты узнаешь, как освободиться из ледяного мрака, в котором скрежещут зубами олигархи и прокуроры, либералы и консерваторы, пидарасы и натуралы, интернет-колумнисты, оборотни в погонах и портфельные инвесторы». Для тех, кому не терпится узнать рецепт,- загляните сразу в конец романа.

Впрочем, подобными «оборотнями» были чуть ли не все герои пелевинских произведений: комсомольские работники у него превращаются в валютных проституток, герои «Жизни насекомых» — в комаров и мух. В предыдущем романе «ДПП» волшебник Пелевин лепил покемонов, ну а в «СКО» — исключительно оборотней. Кстати, «верволки из средней полосы» уже однажды привлекали внимание писателя. Понятно, что в такой обстановке всеобщей переменчивости некоторая прыть требуется и от самого писателя, и от читателя. Читатель по Пелевину должен постараться немного подрасти: «Книги, которые ты читаешь, как попутчики, которых ты берешь в кабину. Будешь возить культурных и глубоких людей — наберешься от них ума. Будешь возить дураков — сам станешь дураком». Автору же в ожидании достойного читателя приходится делать много-много уступок. Механизм этих уступок Виктор Пелевин сформулировал еще год назад в интервью, данном Ъ в связи с выходом «ДПП» (вспоминаем это интервью, потому что на этот раз писатель от общения с журналистами наотрез отказался, заявив, что все ответы на их вопросы содержатся в новом романе; и действительно, почти все, о чем год назад спрашивали Виктора Пелевина, теперь обыгрывается в тексте). Главным недостатком ценимого писателем фильма «Матрица» ему кажется недостаточная виртуальность: «Если убрать амбар с настоящим телом, будет довольно трудно показать, как трахается Киану Ривз, что, конечно, скажется на сборах. Поэтому метафизике приходится потесниться». Вот и в его собственном романе «СКО» метафизике еще как приходится потесниться. «Амбара» в романе очень много. А главная героиня словно создана по заказу издателей — уж больно она напоминает создание сказочника Йона Колфера, которого тоже издает «Эксмо». Понятное дело, что, перед тем как попасть на страницы «СКО», героиня прошла повышение квалификации на всемирных порносайтах. И, боюсь, виной здесь не только «барышники от книготорговли», на которых жалуется автор. Они-то как раз не разрешили автору озаглавить новое творение «А Хули» — уступили-таки дорогу метафизике. Но все равно это название осталось главным. Ведь это его фирменная «фига в кармане» — наверное, у писателя уже и рука давно затекла.

Опубликовано в газете «Коммерсантъ-Daily», 11 ноября 2004 года

Два века сссорить не хочу

О романах Антона Уткина «Хоровод» (Грантъ. 1998) и «Самоучки» (Грантъ. 1999)

Писателю Уткину приснился прекрасный сон. Он был юным гвардейцем в Петербурге 1837 года, из-за глупой шутки оказался на Кавказской войне, получил наследство от дядюшки, дрался на дуэли в Булонском лесу и скучал в подмосковной усадьбе. Загадочные события и приключения, завертевшись, обернулись настоящим большим романом под названием «Хоровод».

Но тут писателя разбудили… Нет, не декабристы — они, как и другие исторические фигуры, великие князья, Чаадаев, Воронцов, скорее создают фон для повествования об «обычных» героях. Вокруг нового романа закружился тесный хоровод разнообразных критических откликов. Уже сам факт столь пристального внимания заставляет в свою очередь попристальнее приглядеться к уткиноведческим исследованиям.

Начнем с того, что «по русскому письменному» все экзаменаторы выставили дебютанту «пятерки». Легкость пера, пластичность стиля позволили каждому из рецензентов выбрать и процитировать свой кусочек «Хоровода». Под стать первому роману оказалась и небольшая поэтичная повесть Уткина «Свадьба за Бугом». Некоторых, правда, подобные плавность и чистота слога смутили, показались подозрительными. Отвыкли, прямо как в том эстрадном анекдоте о необходимости выхлопной трубы для бедняги-горожанина, выехавшего на природу.

Почти все критики, как люди тонкие, признали за автором и мастерство перевоплощения: смогли отличить роман от всяких «как упоительны в России вечера…». Действительно, на эту экскурсию в прошлый век сходить интересно. Мы можем положиться на автора, историка по образованию — реалии дворянской петербургско-московской жизни, изящество тогдашних споров о судьбе России, подробности военного быта, — он передает аккуратно. А если и закрадутся маленькие неточности (которые, кстати, благодаря ценной помощи наиострейшего глаза А. Немзера были устранены в книжном варианте), то с кем не бывает (например, с Львом Толстым в «Войне и мире» или с Лермонтовым, чье стихотворение «Когда волнуется желтеющая нива…» от указанных Глебом Успенским природоведческих погрешностей хуже не стало).

Между тем писатель Антон Уткин окончательно спустился с небес на землю и написал роман «Самоучки», из истории самой что ни на есть новейшей. Действие происходит в наше время, когда «вчерашние школьники и отставные военные, товароведы и прорабы, превратившиеся вдруг в „крепких хозяйственников“, воры вне всяких законов, сомнительные авторитеты и убежденные домохозяйки в мгновение ока наживали состояния; город лихорадочно реставрировался, а в раскрашенных граффити подъездах запахло сушеной коноплей… Все стало можно, все оказалось рядом». При таком раскладе молодому поколению предоставляется огромный выбор: «одни из них торговали родиной в рядах компрадорской буржуазии, искренне полагая, что недурно зарабатывают, другие, как бурлаки свои лямки, влачили безнадежное существование, все еще называясь государственными служащими, а третьи вообще ничего не делали, ни о каких миллионах не помышляли, студентами отродясь не состояли, но жили, как ни удивительно, лучше всех прочих, валяясь на продавленных диванах и поплевывая в потолок».

Один из героев романа, Паша Разуваев, вслед за криминальным братом занялся торговлей лекарствами, ездит в джипе и немного балуется спонсорством. Другая героиня, Алла, ведет типичную жизнь «белых воротничков. Главный герой, по имени Петр, со своими книгами в маленькой квартирке сидит в осаде от перемен, время от времени пописывая статьи для одного модного столичного журнала. Лишь ощущение проходящей молодости заставляет его отвлечься от истфаковского диплома и пуститься навстречу приключениям.

То, что к тексту романа не прилагался бухгалтерский отчет о доходах героев, некоторых критиков насторожило. Марии Ремизовой («Независимая газета», 26 января 1999) не дал покоя вопрос «откуда дровишки» (наверное, в таком случае лучше переключиться на последнее творение «3,14-левина», где уж «money talks», причем a lot). А эпизод, где Паша просто так дарит проститутке солидную пачку долларов, у тезки героя, Павла Басинского, вызвал недоверие и даже возмущение («Литературная газета», 13 января 1999). Ну что ж, по поводу сходного по «транжирству» знаменитого поступка Настасьи Филипповны тоже в свое время высказывался остроумец Д. И. Минаев: «Холод терпим мы, славяне, / В доме месяц не один, / А в причудливом романе / Топят деньгами камин».

Впрочем, и придирчивую критику понять можно: обратившемуся к дворянской теме Уткину осторожно намекали, что неплохо бы повернуть «к мужику», он же взял, да и написал про «новых русских»…

Самым удивительным оказалось то, что оба эти романа, несмотря на временную отдаленность событий, в них происходящих, во многом схожи между собой. Совершенно очевидно, что для автора «связь времен» не порвалась. Аристократизм (это словечко уже не раз звучало в критических отзывах на Уткина) его по-хорошему старомодной манеры письма работает и в произведении о современной жизни. В свою очередь на девятнадцатый век он смотрит глазами нашего современника. Вот почему «Хоровод» отличается от навязанной А. Немзером («Дружба народов», № 2, 1997) в качестве родственницы «Черной женщины» Н. И. Греча с ее восторженностью, изрядно подустаревшими «видениями, предчувствиями и предвещаниями» (недаром Пушкин иначе как «Засухиным» Греча не называл).

Очень трудно избежать соблазна рассмотреть оба романа в духе старой доброй «Лермонтовской энциклопедии», прославившейся своими статьями о мотивах. Может быть, умудренный теоретик литературы скажет на это, что мотивы да темы можно найти и у Марининой. Действительно, но, говоря тыняновским языком, любой «материал» требует еще и «приема». К тому же, уткинские мотивы прослеживать гораздо интереснее, чем марининские.

Начнем ab ovo, или ab logo, то есть со слова. А оно в «Хороводе» предстает на первый взгляд безобидным, а на самом деле очень опасным. Слова, словно хищники, «охотники за судьбами», стремятся к воплощению в реальности. Герою, прилежному и жадному слушателю, доводится узнать немало историй. Дядюшка повествует ему о своем романтическом увлечении красавицей полячкой. Уже на Кавказе герой обнаруживает, что история эта имела и продолжение — неудавшееся венчание, рождение сына, его исчезновение и трагическая гибель полячки. Выслушанная от скуки история про бей-Султана, пленного француза и загадочную книгу судеб оказывается связанной с сюжетом о гонимом племени огнепоклонников и о путешествии в Персию троих друзей, одним из которых был граф Радовский, отец той самой полячки. Самому герою суждено соединить свою судьбу с женщиной, которая когда-то была возлюбленной его друга. А человек, с которым он вынужден драться на дуэли, оказывается его двоюродным братом. Все эти истории плотно обступают главного героя, в конце концов он сам себе кажется «слепком нечаянных слов».

В «Самоучках» охотниками за человеческими судьбами выступают герои литературные: «Персонажи будто взбунтовались и ставили вопрос решительно. Кто они в самом деле были: существа или призраки наших фантазий? Мы поселимся в вас и пожрем вас изнутри, обещали они. С вашей помощью мы продолжим наши жизни, оборванные обгрызенными перьями писателей, если только вы в свою очередь не сыграете с нами какую-нибудь злую шутку. И эта последняя оговорка таила в себе жуткую перспективу».

Конечно, поначалу все не так зловеще. Просто один, не слишком обремененный культурным грузом, друг просит другого поделиться знаниями «типа», кто такая Офелия и что такое tabula rasa. Разъезжая по Москве, они путешествуют и по истории классической литературы. Все это описано с большой долей юмора. Детали аферы Чичикова вызывают у просвещаемого неподдельный интерес, настоящее уважение из всех персонажей заслуживает только сноровистый Лопахин, а тонкий вопрос о характере взаимоотношений Софьи и Молчалина толкуется сходу и по-простому: «Да сука. Проститутки кусок».

Более близкое знакомство с Мельпоменой вырастает в нескончаемое посещение одного и того же спектакля. И тут граница между искусством и реальностью начинает подозрительно размываться. Уже непонятно, кого же действительно полюбил Павел, актрису Ксению, или сыгранную ею бедную служанку Алекс. Герой как будто пытается вовлечь девушку в свое собственное действо, но, как банально это ни звучит, жизнь вносит свои коррективы. Ксению убивают именно те лекарства, которые продавал Паша, сам он погибает во взорванной машине.

И существование Москвы, нашего большого города, на который наброшено темное покрывало с нашитыми на изнанку наспех вырезанными из пищевой фольги звездами и серпом месяца, кажется насквозь театральным. Но сплошная бутафория вдруг может обернуться самой «сутью бытия». Крепкий обжитой дом, полный книг с красивыми корешками, горные лыжи и акваланги для детей, — стоит ли считать недостойными все эти внешние проявления простенькой, но недостижимой мечты героя?..

«Публика потянулась в город: общество неторопливо влезало в чиновный сюртук, скроенный отцом и пошитый дочерью, с золотыми пуговицами куполов и с стоячим воротником Дворцовой площади», — традиционная для русской литературы манера описания города подхватывается и в новом романе: «Сон в этих громадах тяжел, а время особенно неумолимо и всегда опережает свое собственное изображение, придуманное изворотливыми людьми. Да это и не сон вовсе, а настороженная дрема военного лагеря, забытого некогда в этих местах. Такой стала Москва, грязная, но соблазнительная, — купеческая дочка, начитавшаяся книг и пошедшая по рукам». В «Хороводе» цивилизации «высокоминаретных городов» столь же традиционно противопоставляется естественная жизнь: народы Кавказа с их «природными правилами» и загадочные зороастрийцы, поклоняющиеся солнцу. В «Самоучках» герой из замкнутого мирка тоже выбирается на просторы Кавказа: погибший друг оставил ему в наследство старый дом в небольшом поселке. Но потом Петр вновь возвращается в свой городок, такой маленький по сравнению с огромным миром, с безбрежностью темных галактик.

Город здесь постоянно меняется. Порой он являет свою зловещую урбанистическую личину, полную страшных видений: темная горловина подземки, куда, как в воронку, стекаются люди; желто-коричневый свет и душная тишина заводов, где беснуются стаи крыс… А иногда дождливый город напоминает безобидного «душевнобольного, принимающего душ». Описания Москвы от лета до лета составляют композиционный стержень романа, действие которого разворачивается на протяжении одного года.

«Ведь если точно есть предопределение во всех наших помыслах, поступках… то зачем тогда даны нам воля, рассудок?
— Затем, чтобы сочетаться с судьбой, — сказала она.
— Может, оно и так, — согласился я, — только все равно мы не способны определить это сочетание.
— Зато способны почувствовать».

Почти дословно повторяющий одну из начальных фраз лермонтовского «Фаталиста» вопрос о соотношении судьбы и человеческой воли — один из ключевых в «Хороводе».

Герои молоды, они размышляют о своем будущем. Самым активным жизнестроительством занимается героиня, Елена Сурнева: отвергнув бедного воздыхателя, она выходит замуж по расчету. Правда, расчет оказывается неверным, после развода она случайно знакомится с главным героем, с помощью которого выбирается из деревенского заточения в Париж, где находит себе нового возлюбленного. Для Неврева все предопределено, он уверен, что бедность закрывает ему возможность карьеры. За дуэль он оказывается разжалованным в солдаты, попадает в плен к черкесам, однако, освободившись счастливым образом, он дослуживается до подполковника.

Не упустить проходящую мимо жизнь, очутиться на месте других людей — это максималистское желание Неврева становится жизненной программой самого героя независимо от его желания: «Я уже безошибочно чувствовал, что незатейливая моя судьба непонятным образом заключена в это сцепление людей, порою и вовсе незнакомых, и они сделали меня и соучастником, и продолжателем их дел». Здесь тема фатума перекликается с лермонтовским образом «чаши бытия»: «Тогда мы видим, что пуста / Была златая чаша, / Что в ней напиток был — мечта, / И что она — не наша!».

В «Самоучках» как будто рассматривается наша общая судьба: «И мы, в борьбе, природой целой / Покинуты на нас самих» — эти пессимистические строки Тютчева — эпиграф к роману. Весь мир, все то прошлое, о котором рассказывалось в «Хороводе», отдано нам в наследство. Грех жаловаться, ведь перед нами весь мир, «огромный, прекрасный и загадочный, с синими морями, долинами, плоскими и нежными издалека, и голубыми горами, в складках которых незнакомые люди отсчитывают свое время», и всем обязательно откроется такая же жизнь, «полная всяких чудес, длинная, как кругосветное путешествие».

Вопрос только в том, как наследством распорядиться. И здесь мы все «самоучки». Простой парень Паша Разуваев, забравшийся на самое «острие» жизни, уверен, что изменить этот мир в его силах: он готов получать, готов и отдавать. Но судьба точно фиксирует начальную точку его пути — занятия подозрительным бизнесом приводят к трагической гибели и его самого, и его возлюбленную. Главный герой, напротив, что называется, плывет по течению, как будто склонившись под тяжестью знания и сомнения, он пытается оградить свой внутренний мир от цинизма мира внешнего. Он не сопротивляется, когда это течение проносит его мимо, казалось бы, такой близкой любви.

Что в веке девятнадцатом, что накануне века двадцать первого, молодые герои одинаково «и жить торопятся, и чувствовать спешат». Их пугает однообразие дней, похожих друг на друга «как шарики разлетевшихся по полу бус». Особенно тщательно в романе «Самоучки» прописан образ медленного времени, «тяжелого, неповоротливого, как раствор в бетономешалке»: «Навстречу, как свора охотничьих собак, бежали тощие годы. Они угадывались смутно — квадратики садовой дорожки в безлунную ночь»; «время бежит быстро, без всяких капризов, стрелки часов дисциплинированны, как хорошие матери».

Тоска, безысходность охватывают героев. Действительно, эта тема, кажется, одна из излюбленных у Уткина. Но, на мой взгляд, критика поторопилась объявить ее основной. Ведь «Хоровод», заканчивается не известием о гибели Неврева, а небольшим эпилогом. Герой все-таки находит в себе силы выйти из заколдованного круга. Он совершает поступок: вовремя берет на себя заботу о бедных сиротах, племянниках его погибшего друга. Другое дело, что похожие вещи уже случались — маленького Неврева и его сестру воспитывал богатый родственник — становясь почтенным дядюшкой, герой вновь воплощает сказанное раньше. Но как бы то ни было, счастье возможно. Герой проходит путь от размышлений к действию — этим и создается движение в романе. А вообще-то движение — вещь относительная. Кстати, именно этому посвящена пушкинская эпиграмма о споре двух мудрецов, которую, объявляя, что в «Хороводе» «Движенья нет…», цитирует А. Архангельский («Дружба народов», № 5, 1997).

Преодолевается ли грусть-тоска в «Самоучках»? Дело в том, что пессимизм авторского взгляда на жизнь приходит в определенную дисгармонию с самим стилем повествования. Язык, объявленный Вл.Новиковым (в послесловии к книжному изданию: «Грантъ», 1998) одним из главных героев романа «Хоровод», в новом произведении уж точно становится центральным действующим лицом. Если раньше бдительной О. Славниковой («Урал», № 3, 1997) некоторые писательские приемы из арсенала века двадцатого, примененные в повествовании о прошлом, засчитывались за «контрабанду», то теперь автор мог с чистой совестью во всю развернуться. Плотность тонких и точных сравнений в ткани романа напоминает давнюю манеру известной метафористки Татьяны Толстой. Чего стоят «разноцветные вены метро», «зубцы картонных стен, раздвоенные на концах, как секущиеся волосы», разогретый асфальт, который девушки кусают шпильками своих туфель, молчаливые люди в метро, «сидящие рядами друг против друга, как дремлющие парашютисты на скамейках самолета в ожидании выброски».

В финальной сцене «Хоровода» появляется охотник Силантий, бобылем живущий в имении героя. Когда-то он вырезал для своего барина деревянные свистульки. Уйдя в отставку и вернувшись в отчий дом, герой узнает, что Силантий сильно хворал. Теперь же он вновь готов выпивать с хозяином и дарить свистульки маленьким племянникам.

В «Самоучках» тоже есть не очень приметная, но символизирующая возрождение деталь: главный герой наблюдает, как знакомый «бывший скульптор», уже давно с тоски игравший во дворе в бадминтон, озабоченно тащит в подъезд мраморную глыбу.

Вот что говорят нам один и другой роман:

1. Нас всех окружают чужие истории, примеры других судеб, но на их фоне возможно и необходимо прожить свою собственную неповторимую жизнь. Эта мысль, выраженная в «Хороводе», проецируется и на литературу: писательское пространство уже давно заполнено множеством сюжетов, но возможность написать новое оригинальное произведение остается всегда.

   …И вот, появляется роман о современной жизни.

2. Все-таки настоящее искусство способно изменить мир. И вот, разочаровавшемуся герою «Самоучек» снится прекрасный сон…

Опубликовано в журнале «Дружба народов», № 5 за 1999 год