Юлия Скородумова
 Родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ. Печаталась в журналах «Юность», «Арион», «Кольцо «А» и др. Автор трех книг стихов.
Персональная страница Юлии Скородумовой на сайте «Вавилон»
"http://www.vavilon.ru/texts/skoro0.html
Персональная страница Юлии Скородумовой в интернет-журнале молодых писателей «Пролог»
"http://www.ijp.ru/show/at.php?failn=00070
09.03.2004. Выступала в салоне «На Самотеке» на вечере «Девятое марта».
Параноев ковчег
Как провожали пароходы!..
Нас было много на челне:
из поименно приглашенных
явился первым ОРТ
Петра заместо, Николай
пришли вторым, был третьим — лишний.
Четыре трупа возле танка.
Пять мальчик-с-пальчиком кровавых,
и с ними дядька Пятачок,
чье рыльце вечно в винном пухе
с началом каждого шестого
сигнала на семи холмах.
Восьмым приперлось чудо света,
и вал девятым набежал.
Опять же десять негритят
зашли на девять с половиной
недель, забрел Калиф на час,
на время деньги заглянули,
Вальпургиева — на ночь, день
пришелся на день, Санта-Клаус,
она же Барбара вписалась
на всю оставшуюся жизнь.
Пришла веселая семейка:
кум королю, отец народов,
Одесса-мама, дядя Степа,
голод-не-тетка, дед Мороз,
сестра-хозяйка, братец Кролик,
муж за пивом да баба с возу,
при них Бог весть каким коленом
Иван — казанский сирота.
И много прочей мелкой дряни:
парад-алле, Коламбия-пикчерс,
салями голд, шолом алейхем,
Абрам Дюрсо, мадам Тюссо,
Париж-Дакар, Орел-Каховка,
тамбовский-волк-тебе-товарищ,
вернись-в-Соренто, Ленин в Польше,
Аллах-акбар, Европа-плюс.
Все было весело и чинно.
Иные, правда, напрягали,
увы, не парус: Ай болел.
Товарищ Нетте, что на ты
был с Брутом, похвалялся весом
общественным. С похмелья синий
чулок с деньгами флиртовал.
Ударившись в роман, газета
Ромен-Ролану наставляла
рога-копыта. Дальше — круче:
грудь колесо изобретала,
стриптиз крепчал — так закалялась
мадам де Сталь, Агата Кристи
крестилась так, Мари — курила.
Иные дружно упирались
сему разврату: щеголяли
кот в сапогах, свинья в ярмолке.
Шагала важно птица в тройке.
«Но» в смокинг облачилось, нос
держался гоголем, а рядом
гулял маркиз по саду, с понтом
Пилата подхватив под ручку.
А близ, у стойки оловянной
вели беседу: толстый — с тонким,
вдова — с веселым, с бедным — Йорик,
дон — с тихим, рыцарь — со скупым,
язык — с великим и могучим,
бес — с мелким, с новеньким — прибой,
с почетным — донор, с блудным — сын,
моряк красивый — сам с собою.
И вот расселись за столы.
Закусывали: кукиш — маслом,
моржовый — хреном, Боровик -
грибом, премудрый — пескарем,
бахыт — компотом, ромом — баба.
Пост модернист держал. Скупой
слезу глотал, а бедный — йогурт.
Вгрызался некто Тульский в пряник,
гуся обгладывал Хрустальный.
Биг мак потягивал, цыпленок
табак курил. Невольник чести,
винцо в груди с зеленым змием
смешав, Горынычем рыгал,
занюхивая мышкой князя.
Король с оленем расправлялся,
кровь — с молоком, алейкум — с салом,
с младенцем — черт, Иван — с усами,
моряк красивый — сам с собой.
Потом уж танцы начались,
и пары с тварями кружились:
часы с кукушкой, суп с котом,
Толстой со львом, Тамбовский с волком,
товарищ Сухов (о!) — с кобылой,
князь с мышкой, дама с горностаем,
с макакой резус, с соловьем
разбойник, с муравьем апостол…
Пускались в пляс с орлом каховка,
царевна с лебедем, ход с догом,
грек с раком, с бабочкою полька.
Моряк красивый — сам с собой.
Но вот случилась заварушка.
Едва почуял бурю вестник,
штык вынул нож, вкатил царь пушку,
достала Анка пулемет,
за пистолет Макаров взялся.
Стращала пулей дура, мальчик
грозился пальчиком, пускал
в ход вальтер скот, махала рыба
мечом. Вне всех субординаций
дал мичману по морде Панин,
а Пронин нахамил майору.
Гусь вдребезги разбил хрустальный,
вдове порвав ее клико.
Оленю обломал рога
король. Порвал рубаху парень.
Андре жида назвал безродным
космополитом, гей Люссака
к Али-бабе приревновал.
По харе получила кришна.
Лазо обжегся на печурке.
Миклуха бросила Маклая,
ушла с Петрухой на восток.
Хламиду сбросила монада,
чуть не попав под каблучок
одной из пришлых инфузорий,
чью туфельку похитил принц
и ну стучать ей по трибуне,
в то время как его отец
за тенью собственной гонялся…
Сексот взорвал секс-бомбу, белка
забила стрелку, мой до дыр
забил козла. Вела бой баба.
Шах сыпал матом, царь — горохом.
Спартак подрался с чемпионом,
мин херц с минздравом, мореход
с Синдбадом. С мельником Печерский
схлестнулись, пионер с героем
любовником, род со стюардом,
шеф с поваром, Ромео с «альфой»,
моряк красивый сам с собой…
Нас было много на челне.
И как же нас осталось мало:
два сапога, опять же пара
гнедых, еще — по паре пива,
пара донтоз, пара лепипед…
Всех остальных как будто смыло
к чертям собачьим на рога,
которые «пора пора»
трубили. Пусто-пусто в мире.
Куда ни глянь — старик и море.
Пред ним разбитое корыто…
А все же славно погуляли.
Вот только нижних затопили,-
опять скандал!.. Опять же крысы
бегут, заблудшие, уже
не различая, где корабль,
где бал. Но тот, кто правит балом,
чей номер ноль, чье имя Ной,
сочтет число зверей, пожнет
протянутые в страхе руки,
и на дуде сыграет…
Опубликовано в интернет-журнале «Пролог»
"http://www.ijp.ru/show/at.php?failn=00070
Из Владимирского цикла
Красная шапочка
Что за цветочек аленький несешь ты над головой,
огнь ползущий над следоточья бикфордовой нитью?..
Так шапка на ней горит, как она ищет его,
как она хочет убить его.
Затаив ледяной пирожок в рукаве,
затянув сапожок в импозантно испанской манере,
она вещь в себе. Он зверь в себе.
Ей надо убить в себе зверя.
Это рамка ее, это ранка ее,
на плече родовое копье.
Это мелкая живность под сердцем ее,
ненасытная завязь ее.
Вот скользит она, маленький козлик,
по шаткому минному подиуму,
на копытцах свирелей, раздувая озябшие ноздри.
Мандолины, миндалины хором поют, воспаляясь.
Вот она защищает какую-то, ей только ведомо, родину,
в белокостных березках, в ежовых мощах растворяясь.
Что тебе до того, с кем, от жизни смертельно устав,
ты кормилась из рук волчьей ягодой, сластью лесной.
С кем была ты улыбкой кривой на устах.
С кем имела полуденный зной.
Вот, пройдя между пьяными медленно, грубо и зримо,
ненормативная матрица, паранормальная явь,
капюшоном кромешным от всякого глаза хранима,
стопудовые веки подъяв,
говорит: О, зачем тебе, бабушка сей незатейливый постриг?
И такие огромные руки, и сердце, и власть?
О, зачем тебе, бабушка, маленький серенький козлик?
Ты и так уже мною насытилась всласть.
И на ложе тишайшем, где лик ледовит и нетленен морщин его иней,
распускается красный цветок, зачиная сакральное имя.
И беснуется кожа на острие ножа.
И слетает чепец, и встает из глубин Владимир.
И глаза его брезжат, и уши его дрожат.
И тогда она разом отбрасывает плащ, и колпак, и тени.
И падает ниц в студенистые снеги постели,
зверя зареванную, коченелую тушку
зарыв в оскаленную подушку.
Мужчина и женщина
О, родимый край заветного полога,
за коим взгляд не эколога, но гинеколога
обрящет не Брянщину и Смоленщину,
а мужчину и женщину.
Выходит мужчина в длиннополом развевающемся плаще на голое тело. Танцует вальс.
Мужчины ветреные срывают шляпы, колышут кроны, волнуют взгляды,
покуда скудеют руки женщин, дающих рядом.
Согреваясь дотла звоном горячих ключей на запястье,
мужчины кутают в полы свои запасные части.
Выходит женщина в пионерском прикиде а-ля белый верх — черный низ. Танцует польку.
Женщина-зяблик:
Я зяблик — прием — я зяблик.
У меня тонкие стылые ножки,
синица в клетке грудной и заклин журавлей в окошке.
У меня под блузкой полоска сзади, и все еще впереди:
неспетая песенка в детском де Саде и красный галстук на груди.
Выходит мужчина с бритой головой, в малиновом пиджаке и белом мерседесе. Танцует цыганочку.
Мужчина олдовый, как спайс, содержит себе перчатку.
Познает ее войлочного нутра искалеченную клетчатку.
И вдруг, обнаружив неполноценность пары,
бросает ее в искаженное гневом лицо тротуара.
Выходит женщина в черном, с высокими запросами и глубокими разрезами. Танцует танго.
Женщина-вамп:
Я — изломы холодного торса. Я вамп.
Я сквозняк ваших чресл, я и вам, и не вам.
Ибо у каждой женщины должен быть змеевик,
тонконогий танец и зубодробильный крик.
Выходит мужчина В смокинге, темных очках, с блестящими набриолиненными волосами. Танцует фокстрот.
Мужчина — бомонд, гурманист, голубокровный профи,
породистый пародист, острый метатель фраз,
с душой утонченною, как борзая, что очевидна в профиль,
но исчезает в фас.
Выходит женщина в китайском пуховике, трениках и с тележкой. Танцует половецкие пляски.
Женщина-тунгус:
Моя ходил по тундре, и ныне дикой.
Меня называл калмыкой всяк сучий языка.
Я лечился у Ай Болит от кровососущих али-капоне,
что свели бандитский гнездо в мой бананово-лимонном синтепоне.
Выходит мужчина неопределенной национальности в расписной жилетке и желтых штиблетах. Танцует «Чито-горито».
Мужчины залетные в дебри столичные,
в хляби невест запрокинуты личики.
Амурные стрелы препарируют ляжки каждой встречной лягушки
в смысле французской приправы к нижегородской пирушке.
Выходит женщина в обширном сарафане и кокошнике. Танцует «Валенки».
Женщина-жатва:
Я жива животом жировой прослойки.
На мне раскинулись страны, просторы, стройки.
Меня орошают циклоны бурлящих сосков.
Меня искажают циклопы дверных глазков.
Выходит мужчина в чем-то невнятно-помятом и с длинным деревянным носом. Ничего уже не танцует.
Мужчина-папа Карло:
Меня — большинство. Мною скорбит природа.
Я пот ваших лиц, я папа своего народа.
По ночам вместо женщины я имею бревно.
Мне семейный очаг заменяет батальное полотно.
Все танцующие и не танцующие застывают в самых недвусмысленных позах.
Все вышеизложенное — не более, чем «ту-ту-ту-тудудудуду…» на клавире.
Ирония судей небесных в подлунном мире,
где месяц с округленной зевотою пастью
неумолимо склоняется к феминистской своей ипостаси.
И, окольцованы ею, и им, рогоносным, повенчаны,
не иссякают вовеки мужчины и женщины.
|
